Глазунов пил мало, рюмка
воодушевляла его. Он шел свободнее, смотрел добрее. Ночлега у него не было.
Прошлая ночь, проведенная у знакомых, - с кислыми извинени..
Я посоветовал ей вернуться в четверть двенадцатого, пообещав, что попробую уговорить Вулфа принять ее, и она уже собралась было идти, но в последний миг обернулась и, ..
Итак, она объявила, что может предоставить мне комнату, если я уплачу за
неделю вперед, и мне пришлось тут же раскошелиться, иначе она не пустила
бы меня на порог...
"Тот, кто занимал тогда этот пост, был польский шляхтич, по имени
Мазепа, родившийся в Подольском палатинате; он был пажом Яна Казимира и при
его дворе приобрел некоторый европейский лоск. В молодости у него был роман
с женой одного польского шляхтича, и муж его возлюбленной, узнав об этом,
велел привязать Мазепу нагим к дикой лошади и выпустить ее на свободу.
Лошадь была с Украины и убежала туда, притащив с собой Мазепу, полумертвого
от усталости и голода. Его приютили местные крестьяне; он долго жил среди
них и отличился в нескольких набегах на татар. Благодаря превосходству
своего ума и образования он пользовался большим почетом среди казаков, слава
его все более и более росла, так что царь принужден был объявить его
украинским гетманом" (Voltaire. Hist, de Charles XII, p. 196).
"Король бежал, и гнавшиеся за ним враги убили под ним коня; полковник
Гнета, раненый и истекающий кровью, уступил ему своего. Таким образом,
завоевателя, который не мог сесть в седло во время битвы, дважды посадили на
коня во время бегства" (стр. 216).
"Король с несколькими всадниками отправился другой дорогой. Карета, в
которой он сидел, сломалась по пути, и его посадили верхом на лошадь. В
довершение, он ночью заблудился в лесу. Потеряв лошадь, упавшую от
усталости, обессиленный, невыносимо страдая от ран, лежал он несколько часов
под деревом, ежеминутно подвергаясь опасности быть настигнутым
преследователями" (стр. 218). {Выдержки из сочинения Вольтера "История Карла
XII" Байроном приведены по-французски.}
I
Он стих - полтавский страшный бой,
Когда был счастьем кинут Швед;
Вокруг полки лежат грядой:
Им битв и крови больше нет.
Победный лавр и власть войны
(Что лгут, как раб их, человек)
Ушли к Царю, и спасены
Валы Москвы...
... - Душа, кажется, так очерствела от этой войны, ты уже приучила ее не допускать в себя ничего, что может размягчить ее, и вдруг прорвется такая любовь, такая жалость ко всему!.. Ты знаешь, я ведь только тебе могу говорить об этом.
Лица их среди листвы сошлись так близко, что дыхание их смешивалось, и они прямо глядели в глаза друг другу.
У Вали глаза были светлые, добрые, широко расставленные, они с покорностью и обожанием встречали взгляд подруги. А у Ули глаза были большие, темнокарие, - не глаза, а очи, с длинными ресницами, молочными белками, черными таинственными зрачками, из самой, казалось, глубины которых снова струился этот влажный сильный свет.
Дальние гулкие раскаты орудийных залпов, даже здесь, в низине у речки, отдававшиеся легким дрожанием листвы, всякий раз беспокойной тенью отражались на лицах девушек.
- Ты помнишь, как хорошо было вчера в степи вечером, помнишь? - понизив голос, спрашивала Уля.
- Помню, - прошептала Валя. - Этот закат. Помнишь?
- Да, да... Ты знаешь, все ругают нашу степь, говорят, она скучная, рыжая, холмы да холмы, и будто она бесприютная, а я люблю ее. Помню, когда мама еще была здоровая, бывало, она работает на баштане, а я, совсем еще маленькая, лежу себе на спине и гляжу высоко-высоко, думаю, ну как высоко я смогу посмотреть в небо, понимаешь, в самую высочину? И мне вчера так больно стало, когда мы смотрели на закат, а потом на этих мокрых лошадей, пушки, повозки, на раненых... Красноармейцы идут такие измученные, запыленные. Я вдруг с такой силой поняла, что это никакая не перегруппировка, а идет страшное, да, именно страшное, отступление. Поэтому они и в глаза боятся смотреть. Ты заметила?
Валя молча кивнула головой.
- Я как посмотрела на степь, где мы столько песен спели, да на этот закат - и еле слезы сдержала. А ты часто видела меня, чтобы я плакала? А помнишь, когда стало темнеть?.. Они все идут, идут в сумерках, и все время этот гул, вспышки на горизонте и зарево, - должно быть, в Ровеньках, - и закат такой тяжелый, багровый...
