теперь не принадлежишь, - сердце Твое сто тридцать раз сожмется от
страха и таинственных речей, и увидишь край, где томятся души воинства
Люцифера и изведаешь силу трех испытаний, с..
Если этим людям не оказать своевременную
помощь, они все -- верные кандидаты в пациенты психушек, и клиника... Но это
вы сами знаете. Восемь дней назад,..
К тому же он всегда питал слабость к тавтологии.
— Подобное мог сделать только какой нибудь лунатик.
— Я понимаю вашу точку зрения, — ответил ему полковник де Грааф...
Перевод Г. Шенгели
I suoi pensieri in lui dormir non ponno.
Тasso. "Gerusalemme Liberata",
canto X. {*}
{* Его тревоги в нем уснуть не могут. Тассоо. "Освобожденный
Иерусалим", песнь X.}
ТОМАСУ МУРУ, ЭСКВАЙРУ
Дорогой Мур, посвящаю вам это произведение, последнее, которым я
обременю терпение публики и вашу снисходительность, замолкая на несколько
лет. Поверьте, что я с восторгом пользуюсь случаем украсить мои страницы
именем, столь прославленным как твердостью политических принципов его
носителя, так и общепризнанными многообразными талантами его. Поскольку
Ирландия числит вас в рядах испытаннейших своих патриотов и чтит вас,
бесспорно, первым из своих бардов, а Британия повторяет и подтверждает эту
оценку, - позвольте тому, кто считает потерянными годы, предшествовавшие
знакомству с вами, присоединить скромное, но искреннее свидетельство дружбы
к голосу нескольких народов. Это по крайней мере докажет вам, что я не забыл
радости общения с вами и не отказался от надежды возобновить его, когда ваш
досуг и ваше желание побудят вас вознаградить друзей за слишком долгую
разлуку с вами. Ваши друзья говорят, - и я уверен в этом, - что вы заняты
созданием поэмы, действие которой происходит на Востоке; никто не мог бы
сделать это лучше вас. Там вы должны найти несчастия вашей родины, пламенное
и пышное воображение ее сынов, красоту и чувствительность ее дочерей; когда
Коллинз дал своим ирландским эклогам название "восточных", он сам не знал,
насколько верно было, хотя бы отчасти, его сопоставление. Ваша фантазия
создает более горячее солнце, менее мглистое небо; но вы обладаете
непосредственностью, нежностью и своеобразием, оправдывающими ваши
притязания на восточное происхождение, которое вы один доказываете
убедительнее, чем все археологи вашей страны.
... В пять часов?
- Лучше в половине шестого.
- Где ты будешь? - еще одна задержка заставила Беддоуза недовольно
поморщиться.
- Около площади Звезды.
- Тогда "У Александра"?
- Отлично. Ты хоть раз придешь вовремя?
- Прояви снисхождение к мужчине, который первый день в городе.
- A tout a l'heure[1].
- Что вы сказали, мэм?
- В этом году здесь все говорят по=французски, - рассмеялась Кристина.
- Как хорошо, что ты вернулся.
Послышался щелчок: она повесила трубку. Беддоуз медленно положил трубку
на рычаг и прошел к окну. Смотрел на реку и думал о том, что с давних пор
Кристина приходила к нему по первому зову, как только он появлялся в Париже.
От реки несло холодком, деревья стояли голые, небо, похоже, уже месяцы
оставалось серым. И тем не менее, город будоражил кровь. Даже бессолнечной,
бесснежной зимой Париж обещал радости жизни.
За ленчем компанию ему составил корреспондент "Ассошиэйтед пресс",
недавно приехавший из Америки. Корреспондент говорил, что жить в Америке
совершенно невозможно, ленч в самой паршивой забегаловке стоит полтора
доллара и Беддоузу следует радоваться тому, что он уже давно не бывал на
другой стороне Атлантического океана.
В кафе Беддоуз пришел чуть позже назначенного времен, но раньше
Кристины. Устроился на застекленной террасе, у огромного панорамного окна,
чувствуя холодок зимнего дня. На террасе женщины пили чай, а мужчины читали
вечерние газеты. За окном, под деревьями формировалась маленькая колонна:
ветераны какой=то части времен Первой мировой войны, мужчины средних лет,
мерзнущие в шинелях, при орденах, со знаменами, собирались в сопровождении
духового оркестра строем пройти к Арке и возложить венок в память товарищей
по оружию, сложивших голову в сражениях, о которых уже никто не помнил...
